Когда правильная форма становится тесной
Деформация формы - не ошибка, а способ показать силу, вес и движение.
С деформацией происходит странная вещь: в глине мы легко её принимаем. Сминаем, вытягиваем, вдавливаем пальцем - и видим, как из бесформенного куска появляется что-то новое. Но стоит так же поступить с нарисованной фигурой, лицом или предметом, как внутри немедленно включается тревога: испортила.
Сама суть творческого - в его новизне, и потому у нас нет мерила, которым его можно сразу оценить.
Карл Роджерс, «Становление личности», 1961. Перевод с английского мой.
Рей Кавакубо: форма, которая спорит с телом
В коллекции 1997 года Body Meets Dress - Dress Meets Body силуэт перестаёт быть послушной оболочкой.
В весенне-летней коллекции 1997 года Body Meets Dress - Dress Meets Body Рей Кавакубо поместила под ткань мягкие выпуклости. Силуэт перестал подтверждать привычную идею красивого тела: то, что обычно прячут или разглаживают, стало формой одежды. В модной прессе и у публики эта работа вызвала много споров. И именно поэтому она до сих пор действует: не объясняет телу, каким ему надо быть, а даёт ему право стать странным, тяжёлым, асимметричным.
Почему искажение так трудно себе позволить
Когда я вижу, как человек рисует слишком правильную фигуру, я не думаю: ну вот, не хватает смелости. Обычно он просто очень хорошо усвоил задачу - сделать похоже. Правильная рука, правильный нос, правильная перспектива. Всё это хорошие инструменты, пока они не становятся единственным способом смотреть.
Идеал вообще штука скользкая. Он кажется вечным ровно до тех пор, пока не оглянешься назад: меняются тела на подиуме, лица в рекламе, позы, пропорции, даже то, что мы называем ухоженностью. Получается странная ловушка: человек старается попасть в образец, который уже движется дальше. В рисунке от этого остаётся только внутренний редактор с одной фразой: «не похоже».
С детским рисунком всё сложнее, чем хочется думать взрослым. Нельзя честно назвать возраст, когда ребёнок вдруг перестаёт быть свободным: это зависит и от среды, и от того, как на рисунки реагируют дома и в школе. Но в исследовании П. Саттона и Д. Роуза переход к более зрительному реализму в их выборке происходил между шестью и восемью годами и сопровождался большим вниманием к образцу. Это не объяснение страха ошибиться, а только важная деталь: навык сверять лист с тем, что перед глазами, приходит довольно рано. И его легко превратить в суд над собой.
А ведь рисунок не всегда обязан быть свидетельством о том, как предмет устроен. Иногда мне важнее, что с ним происходит. Если фигура едва удерживает равновесие, плечо может уехать вперёд, корпус сжаться, рука вытянуться сильнее анатомической нормы. Это уже не «не умею рисовать». Это попытка дать форме действие.
Где заканчивается ошибка и начинается приём
Ошибка тоже бывает, конечно. Не надо делать вид, что любая случайная кривизна сразу искусство. Но у ошибки и у деформации разные отношения с замыслом. Ошибка мешает тому, что человек хотел показать, и обычно исчезает, когда её замечаешь. Деформация, наоборот, становится точнее при повторении: вы можете снова вытянуть форму, снова сдвинуть центр тяжести, снова убрать то, что отвлекает, потому что знаете, зачем это делаете.
Мне помогает простой вопрос: если я оставлю это место таким, что именно станет виднее? Скорость? Тяжесть? Неловкость? Упрямство? Если ответ есть, форма уже не случайна. Если ответа нет, можно не спасать её красивым словом, а посмотреть ещё раз.
Деформация не обязана быть красивой в привычном смысле. Её задача - сделать видимым то, что ровная форма часто скрывает: напряжение, вес, движение, сопротивление. В рисунке слишком правильная фигура иногда стоит как манекен. Достаточно сместить плечо, удлинить руку, сжать корпус - и появляется сила, которая действует изнутри.
Не разрушение, а новая сборка
Слово «деформация» звучит почти как диагноз. Будто было хорошее, цельное, и его испортили. Но в работе это часто совершенно обратный процесс: сначала мы разбираем привычную форму, чтобы собрать другую. Увеличиваем не потому, что не умеем измерить. Убираем деталь не потому, что ленимся. Сдвигаем ось не потому, что промахнулись. Мы меняем устройство, чтобы в нём появилось то, чего не было.
Кавакубо как раз не украшает тело и не исправляет его. Она меняет договор между одеждой и телом. В коллекции выпуклости помещены асимметрично, а в движении они начинают жить отдельно от привычного силуэта. Музей Метрополитен пишет о том, что критики называли эти формы «lumps and bumps», связывая их с болезнью или уродством. Но именно в этом месте зритель и спотыкается о собственную норму. Форма не стала хуже. Она перестала быть послушной.
Академический рисунок здесь не противник. Он нужен, когда нужно понять конструкцию, увидеть разворот, удержать пропорцию. Но если после этого мы не разрешаем себе сдвинуть найденное, знание начинает работать как запрет. Инструмент превращается в клетку. Мне это совершенно не интересно.
Навык рисовать «правильно» остаётся с нами. Просто в какой-то момент к нему добавляется другой навык - выбирать, где правильность больше не служит работе. Там и начинается не разрушение, а создание нового.
Один сдвиг - уже работа
У деформации нет нормы количества. Иногда хватает одного слишком длинного пальца или плеча, которое вдруг становится выше головы. Если вытянуть всё сразу, напряжение исчезнет: лист будет просто кричать одинаковым голосом. Мне интереснее выбрать одно место, где форма нарушает привычный порядок, и дать остальному листу с этим работать.
Тут появляется не только форма, но и композиция. Большое рядом с маленьким, плотное рядом с пустым, тяжёлое пятно там, где его не ждёшь, - всё это меняет не предмет по отдельности, а отношение частей между собой. Одна и та же вытянутая рука может быть смешной, страшной или нежной. Решает не сама рука, а то, что вокруг неё.
Гротеск, карикатура, деформация в разных художественных направлениях - это уже отдельный большой разговор. Пока важно поймать простую вещь: искажение становится приёмом не от смелого названия, а от точности выбора.
Мне вообще не нравится призыв «ломать форму». В нём слышится борьба с тем, что ещё не успели понять. Форма не виновата, что она привычна. Сначала её надо увидеть, почувствовать, где она держит работу, а где мешает. И только потом сдвинуть. Тогда деформация не становится жестом ради жеста - она остаётся вниманием к тому, что на листе действительно происходит.
Возьмите простой предмет, силуэт человека или животного. Не самый красивый и не тот, который жалко испортить. Лучше чашку, ботинок, яблоко, стул, собственную руку.
Сначала нарисуйте его как обычно - спокойно, без специальных задач. Во втором рисунке вытяните только одну часть: ручку чашки, носок ботинка, предплечье, спинку стула. В третьем - сделайте обратное: сожмите или сместите эту же часть. Не добавляйте много эффектов сразу, иначе вы уже не поймёте, что именно сработало.
Потом положите три листа рядом. Где предмет стал тяжелее? Где быстрее? Где смешнее, тревожнее, упрямее? Не надо выбирать самый красивый. Посмотрите, в каком рисунке форма перестала быть описанием и начала что-то делать.
Для тех, кто хочет нырнуть глубже: в интенсиве «Движуха на плоскости» есть отдельная тема «Движение и сила: искажение».